Levitski . com

Командир учебной автомобильной бригады полковник Агузяров был человеком немногословным. Да от него и не требовалось. Поскольку на сотни километров вокруг он был самым высоким начальником для нижестоящих офицеров, и от мановения его руки зависели их карьерные, квартирные и прочие жизненнные вопросы, то его слова обычно ловились на лету. И одного его сердитого взгляда из-под папахи было достаточно, чтобы какой-нибудь капитан или даже майор задрожал, как осиновый листок, и начал рыть носом землю.

Полковник был мал ростом, сухопар, имел обширную лысину, окруженную венчиком седых волос, и выглядел намного старше своих лет. Если бы Вы застали его в кругу семьи за чашечкой чая, то вполне могли бы совершить роковую ошибку своей жизни и принять его за божий одуванчик. Но стоило хотя бы один раз увидеть полковника «в деле», чтобы понять, что ни божим, ни тем более одуванчиком он не был.

Власть полковник не только любил, но и с удовольствием ее употреблял. За глаза подчиненные звали его просто и емко «Командир», как когда-то подчиненные Сталина просто и емко звали своего кровавого диктатора «Хозяин».

Еще была у полковника Агузярова, как нынче сказали бы, фишка – он терпеть не мог матерную ругань. Рассказывают, что однажды он собрал весь личный состав части на плацу и произнес короткую лекцию о вреде мата. В том смысле, что если он услышит, что кто-то употребляет нецензурную брань, то это очень вредно отразится на здоровье употребившего. В заключении лекции он добавил, что если кому-нибудь в речи требуется слово-связка, то вместо слова «бля» вполне можно использовать междометие «м-м», принятое у культурных людей. Так вместо фразы «Объявляю Вам, бля, внеочередной наряд» вполне можно сказать «А почему, м-м..., у Вас сапоги не чищены». На что один из офицеров в заднем ряду тихо произнес: «Вот же, м-м..нять». С тех пор в автомобильной бригаде слово «мнять» стало официальным заменителем всех матерных слов. Для офицеров это было даже удобно – не нужно переключаться с одного лексикона на другой в разговорах с семьей и солдатами. Мнять – она мнять и есть, будь то жена или солдат-раздолбай.

И надо же такому случиться, чтобы именно в эту часть начфизом назначили выпускника московского института физкультуры лейтенанта-двухгодичника Владимира Коленцова. Первый раз я встретил его в день прибытия. Он шел мне навстречу, весело помахивая чемоданчиком. Обычно молодые лейтенанты помешаны на субординации, поэтому я, младший сержант, решил не рисковать и исполнил ритуал отдания воинской чести строго по уставу – ткнул себя растопыренной пятерней в висок, повернул голову и начал есть его глазами. На что лейтенант Коленцов выкинул номер - приподнял за бока свою фуражку, словно шляпу, слегка мне поклонился и произнес «Добрый день».
- Наш человек, - подумал я и не ошибся.

Лейтенант Коленцов в отличие от своих коллег - кадровых офицеров плевать хотел на карьерный и квартирный вопросы. Его главной задачей на ближайшие два года было не спиться, не сойти с ума от скуки и не обрюхатить ненароком какую-нибудь местную девицу. Поэтому взаимоотношения с полковником Агузяровым лейтенанту Коленцову были, как бы помягче выразиться, м-м... по фигу. При этом лейтенант этого и не скрывал, а всем своим видом и поведением открыто демонстрировал. То его заставали сидящим на лавочке с фуражкой, надетой козырьком назад – чтобы лучше загореть. То он вдруг срывался на выходные домой в Москву, а потом брал медицинскую справку и оставался у мамы поболеть. И это разлагающе действовало на всех остальных офицеров.

Словом, властолюбивый командир начал тихонько лейтенанта ненавидеть. А тот факт, что лейтенант еще и москвич (а москвичей в армии, ой, как не любят) добавлял в этот тлеющий злобный огонь дополнительного топлива.

Воспитательный процесс начался с того, что полковник стал сажать Коленцова на гауптвахту за каждую мелкую провинность. Но поскольку в части своей офицерской губы не было, то лейтенанта отправляли на отсидку в Воронеж, откуда он неизменно приезжал отоспавшимся, отъевшимся и еще более наглым.

Тогда полковник начал ставить Коленцова в наряды помощником дежурного по части. Вообщем то служба не хитрая, но спать приходилось всего по четыре часа в сутки, а поскольку лейтенант поспать любил, то это стало серьезно сказываться на его здоровье – под глазами появились синяки, и страшно сказать, у Коленцова случилась неприятность с девушкой – вместо того, чтобы м-м... общаться, он неожиданно заснул, как потом рассказывала девушка, «прямо на лету». Словом, лейтенант начал злиться не по-детски и втайне стал вынашивать план мести и ждать удобного случая.

И случай таки скоро представился. В тот день, когда лейтенант Коленцов находился в очередном внеочередном наряде в качестве помощника дежурного по части, прямо перед утренним построением у самого дежурного резко прихватило живот. И дежурный, как было потом сказано в рапорте специальной комиссии, самоустранился. В таких случаях на утреннем построении парадом командует помощник. Вообщем то дело это простое. Три тысячи человек солдат и офицеров автомобильной бригады построены на плацу. Чуть в отдалении стоит, приготовившись, оркестр. И когда полковник Агузяров выходит по заросшей кустами дорожке на плац, дежурный по части командует:
- Бригада! Р-равняйсь. Сми-ирна. Равнение на СР-РЕДИНУ.

Оркестр начинает исполнять бодрый марш, под звуки которого полковник выходит на середину плаца и принимает рапорт дежурного по части. Но как мы уже знаем, в тот злополучный день дежурный самоустранился в туалете, и его роль исполнял злой и невыспавшийся Володя Коленцов.

Итак, представьте картину. Зима. Полковник в высокой папахе вылезает из кустов по ведущей к плацу дорожке. Коленцов, набрав в спортивные легкие побольше воздуха, командует:
- Бригада!.. Р-равняйсь!... Сми-ирна! Равнение на... БРИГАДИРА!

Оркестр грянул было марш, но трамбонист утробно квакнул и от неожиданности хохотнул в трамбон. В результате противный трубный ржач огласил окрестности. Марш поперхнулся и сам собой затих. Воинская часть замерла, устремив взоры на командира.

Полковник Агузяров густо покраснел и рубанул рукой воздух. Если бы в руке была шашка, а лейтенант стоял близко, то лейтенант был бы разрублен надвое. Но лейтенант был далеко, и рука бесцельно просвистела в воздухе. Глаза полковника выпучились, он сорвал с себя папаху и скомкал ее в кулаке. Рот его злобно открылся, зубы кровожадно обнажились и полковник выкрикнул:
- М-м...
Все подумали, что последует официально разрешенное «Мнять», но полковник разочаровал.
- М-м-москвич, сука, блядь...

Полковник успокоился только ближе к вечеру. Лейтенанта Коленцова вскоре перевели в другую часть. Трамбонист был уволен из оркестра, потому что при виде командира он каждый раз впадал в истерику.

Надо ли говорить, что полковника с тех пор за глаза стали называть не иначе как БРИГАДИР.

Во время службы в армии вызывает меня как-то ротный и говорит:
- Сержант Левицкий, пойдете в караул разводящим. Выберите себе девять солдат посмышленее и готовьте их - пойдут с Вами часовыми.

Ну что поделаешь - надо идти. Отобрал девять солдат, посадил в красном уголке и стал проверять, знают ли они обязанности часовых. А это целая глава в уставе караульной службы, где рассказывается, что часовой должен делать и чего ему делать никак нельзя.

А нельзя часовому на посту многое - спать, разговаривать, есть, пить, а также «отправлять естественные надобности». Я сам когда в первый раз читал, споткнулся об эти самые «надобности». Ну написали бы просто «какать, писать» или «справлять нужду - большую и малую» - всем бы было понятно, но нашим военным теоретикам все надо позаковырестее, поученее.

А солдаты у меня - люди простые, хотя и толковые. Рассказывают, что спать нельзя, разговаривать, есть, пить тоже нельзя, а про надобности молчат, как отрезало.

Задаю наводящий вопрос:
- А что там еще нельзя делать? На слово «отправлять» начинается.
Задумались они, лбы наморщили. Но один вспомнил, говорит радостно:
- Надобности естественные отправлять нельзя.
- Правильно, - говорю. - А что это за надобности такие? - хочу убедиться, что они все понимают.
- А, - отвечают, - ну письма там всякие, посылки отправлять нельзя...

У нас в роте потом туалет иначе как почтой и не называли.

Скажите, Вы верите в счастье? В большое настоящее безоговорочное счастье?

А вот молоденькие девчонки, живущие в основном в общежитиях медицинских и педагогических училищ, верили - искренне верили в счастливую большую любовь, которая обязательно где-то есть. Только надо ее найти…

Эти милые, уставшие от одиночества и безлюбья девочки узнавали адреса воинских частей и писали солдатам письма. Не зная имен конкретных солдат, они адресовали свои послания просто и наивно – Счастливому Солдату. Эдакая разновидность неизвестного солдата, только с оптимистичным оттенком.

Потом почтальоны воинских частей отбирали эти письма и раздавали так же наивно верящим в счастье солдатам, которых никто, кроме родителей, не ждал из армии. Солдаты отвечали девочкам, девочки присылали фотографии. Так возникала многомесячная переписка, порой не с одной, а с несколькими адресатами. Жизнь наполнялась смыслом. Приходило ощущение, что большое настоящее счастье стало намного ближе. Я даже знавал ребят, которые после демобилизации вначале ехали к своим подругам по переписке и потом приезжали домой уже с женами…

Эти письма счастливому солдату чаще всего были стандартными, написанными как под копирку: «Здравствуй, Счастливый Солдат. Пишет тебе Маша, Валя, Галя (нужное подчеркнуть). Я живу в городе Урюпинске, учусь на медсестру, учительницу начальных классов. Я очень хочу с тобой познакомиться. Если тебе стало интересно, напиши мне, Счастливый Солдат».

Однако, некоторые девочки копиркой пренебрегали и старались написать что-то оригинальное. Некоторым это удавалось, другим удавалось не совсем. А иногда попадались такие письма, что Литературная Газета с рубрикой «Нарочно не придумаешь» просто отдыхала.

Я собирал такие «необычные» письма, и к концу службы у меня образовалась немаленькая коллекция. Порою вечерами, когда особенно сильно чувствовалась тоска по дому и усталость от тупой воинской службы, мы собирались в красном уголке роты и читали эти письма вслух. И каждый раз чтение прерывалось взрывами громкого здорового солдатского хохота. Помню, как во время таких чтений корчился от смеха мой знакомый сержант Веня Соболько, а старший сержант Красиков все время бегал в туалет, где, по меткому выражению Леньки Шапиро, «писал кипятком от этих перлов».

К сожалению, в суете демобилизации я забыл свою коллекцию в тумбочке. И сейчас я помню только пару отрывков, которыми хочу с вами поделиться. Постараюсь даже воспроизвести орфографию авторш.

«…Дорогой Счисливый Салдат. Пишит тебе даярка первой категории Маша Васильева. Деревня у нас ничаво – харошая. Погода тоже ничаво – харошая. Коровы тоже харошие и доятся харашо. Только скушно. Напиши мне, счисливый салдат».

«…С мальчиками из нашего города я гулять не хожу. У них всех мысли только про одно. А у меня - про другое. Напиши мне, Счастливый Солдат».

С тех пор прошло уже почти пятнадцать лет, многое из того, над чем мы тогда смеялись, безнадежно забыто. Знаю только, что так или иначе эти добрые, искренние письма помогали нам пережить этот кошмар, называемый советской армией. И очень хочется верить, что те девочки в конце концов нашли свое счастье, пусть и не такое большое и безоговорочное, как наивно верилось тогда. Спасибо вам, девчонки!

В то время в России произошло заурядное событие – очередного мудака назначили очередным министром обороны. Как и все мудаки, бывшие министрами обороны, он первым делом спрятал своего сына на посту вице-президента чего-то там шибко международного, а затем потребовал от парламента «Всех студентов в армию». Парламент дал слабину, и студентов начали брать.

Таким образом, ряды непобедимой и легендарной пополнили студенты консерватории Рабинович, Гринберг и Кацнельсон.

Одели их так, что я вам передать не могу. В армии из доступных размеров есть только очень большой и очень маленький, так что в гимнастерку для Рабиновича можно было запихнуть еще и Гринберга, а Кацнельсону достались шорты. Потом им приказали пришить ко всему этому погоны, нашивки и еще какую-то дребедень. Словом, когда они в таком виде в первый раз вышли за ворота части, то девушки на улицах шарахались, старушки крестились, а собаки истошно выли.

Определили наших «бравых военных» в полковой оркестр. Там не были предусмотрены ни скрипка, ни контрабас, так что Рабиновичу достались тарелки, а Гринбергу с Кацнельсоном – по трамбону. Днем они по десять часов ходили по плацу строевым шагом, дудя в трамбоны и стуча тарелками, ночью их избивали старослужащие. А в это время мудак, бывший министром обороны, докладывал президенту об успехах в боевой и политической подготовке.

Шло время. Наши герои научились бодро маршировать. Кацнельсон добился, чтобы ему, наконец, выдали нормальные штаны вместо шортов. Гринберга просили заменять дирижера, когда сам дирижер был пьян. А Рабинович потерял зуб в боях со старослужащими. Зато теперь «дед» сержант Егорычев стал звать его не «жадом», а «боевым явреем». А в это время по всей стране из-за дедовшины в армии гибли сотни молодых ребят. Матери получали своих сыновей в гробах, а сын мудака, бывшего министром обороны, ездил на дорогой машине и сбивал пешеходов.

Прошло еще немного времени, и триумвират музыкантов начал править бал в казарме. Став «дедами», они уже сами могли заказывать музыку и сами ее исполнять. И они решил, что в их казарме дедовщины больше не будет. Если кто-нибудь кого-нибудь тронет хоть пальцем, будет иметь дело с ними – русскими былинными богатырями Рабиновичем, Гринбергом и Кацнельсоном. Один «дедок», правда, попытался не согласиться и заставил молодого солдата сбегать за сигаретами. Тогда его ночью разбудил Рабинович и, сверкая свежевставленным зубом и медными тарелками, до утра читал ему лекцию о вреде курения. А Гринберг и Кацнельсон держали «дедка», чтобы не убежал.

И так получается, что когда одно поколение в казарме живет без дедовщины, то такой порядок входит в привычку, и следующие поколения уже и не знают, что это такое. Казалось бы так просто. Но время идет, мудаки сменяют друг друга на посту министра обороны. Их дети вместо армии идут в вице-президенты чего-то там шибко международного, а потом давят пешеходов на дорогих тачках, а солдаты продолжают гибнуть…

А Гринберг, Рабинович и Кацнельсон с тех пор продолжают дружить, и раз в год Гринберг и Кацнельсон приезжают в Москву в гости к Рабиновичу – один из Тель-Авива, а другой из Киева. Они выпивают по стопке русской водки, а потом идут в парк и играют марш «Прощание славянки».