Levitski . com

В далеком детстве у меня получалось рассказывать истории. Лоскуты снов, пережитого опыта, услышанных разговоров сплетались в паутинки причудливых сюжетов, которые веселили моих друзей.

Порой, когда воспитательнице детского сада надо было отлучиться, она водружала меня на свой высокий взрослый стул, рассаживала всю группу вокруг и уходила, а я начинал рассказывать. Я рассказывал, даже не зная, чем закончится та или иная история. Но все они волшебным образом текли от завязки к кульминации и далее к развязке, и все придумывалось само собой.

Однажды воспитательница заболела, и к нам временно пришла другая. Как то после завтрака она спросила: “А кто знает сказки? ”

- Ей, видимо, тоже понадобилось отлучиться, – подумал я и привычно залез на высокий воспитательский стул.

- Ну вот и отлично, - проворковала воспитательница. – А как сказка называется?

Я тогда уже начал понимать, как важно придумать хорошее название для истории, задумался на секунду и торжественно ответил: “Сказка о богатыре и пяти принцессах”.

Но название должного эффекта на воспитательницу не произвело - лицо ее вдруг сморщилось, словно скисло, и она зло прошипела: “Такой сказки нету, ты все выдумываешь”.

И я с позором был изгнан с высокого стула и навсегда потерял способность рассказывать истории. Лоскуты снов, пережитого опыта и услышанных разговоров так и остаются лоскутами – забавными завязками без продолжений, захватывающими кульминациями, повисшими в воздухе…

Но не так ли и вся наша жизнь – лишь лоскуты воспоминаний, обрывки, кусочки... Словно фотографии в альбоме. Сработала вспышка – получилась яркая, живая фотография. Не сработала – одни сплошные тени на фотобумаге. А иногда и фотоаппарата не захватили, так и вовсе ничего не осталось...

Впрочем, позвольте закончить пустые умствования и наконец представиться - Аркадий Иванович Чичиков. Когда дед мой Аристарх Чичиков называл своего сына Иваном, то очень хотел, чтобы будущего внука, то есть меня, в свою очередь нарекли Павлом – в честь любимого гоголевского героя. Но моя матушка воспротивилась этакому «самодурству» - уж если фамилию я унаследовал от деда по отцовской линии, то имя должен взять от деда Аркадия по линии материнской. На что слабохарактерный отец мой возражать не стал и подписал необходимые бумаги.

Позднее я внес в свое имя небольшое, но весьма существенное изменение. Так получилось, что у меня и моего одноклассника Кольки Брауермана совпали дни рождения. И вот когда нам исполнилось по шестнадцать лет, его отец, известный математик Залман Брауерман, решил отпраздновать совершеннолетие сына с небывалым размахом – вручил Кольке сто рублей, ключи от квартиры, а сам на неделю укатил в Сочи с женой и домработницей. Колька предложил отметить событие вместе, на что я с радостью согласился.

В те времена сто рублей составляли целый капитал, так что Колька накупил множество разнообразной еды и выпивки, включая красивые заграничные бутылки водки «Смирнофф» из валютного магазина. Причем водку мы до этого дня еще и не пробовали, но уж очень хотелось красивой жизни, символом которой и являлась загадочная заграничная этикетка с двумя буквами «ф».

Мы пригласили знакомых ребят и барышень. Но поскольку трехкомнатная квартира с накрытым столом, да еще и без родителей, была большой редкостью, то приглашенные позвали своих друзей, а те в свою очередь - приятелей, и в результате собралось множество незнакомых нам гостей.

Среди них оказалась и невзрачная девушка. Она была на три года нас старше, чем казалась нам, несмышленышам, взрослой и опытной женщиной. Ее взрослость и опытность манили меня, и чем больше я пил водки, тем ближе к ней оказывался.

В результате вечер для меня закончился на маленьком кожаном диванчике рядом с праздничным столом. Смутно помню неумелые, попадаюшие не туда поцелуи, белые пластиковые расстегивающиеся пуговицы, маленькие груди с темными сосками и жаркий шепот в ухо: «Чего ты хочешь, что для тебя сделать, Аркаша? » Я называл ее золотой рыбкой. Я бился в истерике пьяного угара, кричал, махал руками и просил ее сделать мне две буквы «ф» в конце фамилии, как на бутылке водки.

К стыду своему, я так и не знаю, удалось ли мне в ту ночь потерять девственность, ибо утром следующего дня я проснулся на том же диванчике в полнейшем одиночестве, с ужасной головной болью и провалами в памяти.

Но желание мое все же исполнилось – когда через пару недель я пришел в наше домоуправление за паспортом, то обнаружил в окошке паспортного стола свою знакомую барышню, которая при виде меня залилась краской и ни слова не говоря, протянула мне мой паспорт. Я, видно, тоже залился краской, лицо мое горело. И также ни слова не говоря и не глядя ни на «золотую рыбку», ни на очередь, я схватил свой документ и выбежал на улицу.

Придя домой и открыв паспорт, я увидел, что моя фамилия теперь заканчивается на две буквы «ф» - Чичикофф - как на бутылке водки.

В ту ночь я проснулся от необыкновенной, оглушающей тишины. Я подошел к окну и увидел, что идет снег – первый настоящий в эту зиму. С неба падали мириады крохотных хрусталинок, ярко сверкающих в свете уличных фонарей. Это было так нереально, так сказочно прекрасно, что я почувствовал беспричинную уверенность в том, что с этого самого момента жизнь моя непременно изменится к лучшему…

Я вернулся в постель и тут же сладко заснул. И наверное всю ночь радостно улыбался, потому что утром подушка была мокрой от восторженных слюней, которые всегда бывают во время по-детски безмятежных снов.

В институт идти совершенно не хотелось, а хотелось есть мороженное, рассказывать анекдоты и влюбляться в прохожих девиц. Но для того, чтобы не идти в институт нужна была справка, а я чувствовал себя превосходно. И тут на память пришел фильм «Кто поедет в Трускавец», где герой приходит в поликлинику, просит в регистратуре талончик к любому свободному врачу, потом врет что-то про ушибленное колено и получает вожделенный бюллетень. А почему бы и мне не попробовать именно так – по-киношному.

В поликлинике в регистратуру не оказалось очереди, и хорошенькая регистраторша откровенно скучала.
- Здравствуйте, барышня. Мне бы карточку и талончик к врачу.
- Здравствуйте, юноша, - передразнила она меня. – К какому врачу?
- А к любому. Вот к какому пошлете, к такому и пойду.
- Так уж к любому?! – спросила регистраторша, хитро блеснув глазами.
- Полагаюсь на Ваш выбор, - продолжил я игру.
Она принесла мою карточку и молча подала талончик в двадцать пятый кабинет. Казалось, что озорные огоньки так и сыпались из ее глаз.
- Мы с Вами еще увидимся, барышня?
- Всенепременно! Успеха у врача.

Я поднялся на второй этаж к двадцать пятому кабинету, взялся за ручку двери и замер: на двери висела табличка «Гинеколог». Подумав секунду, я решил не отступать и уверенно распахнул дверь.

В кабинете за большим заваленным бумагами столом сидела седая близорукая врачиха и усердно что-то писала, водя носом у самой его поверхности. А за соседним столиком сидела молоденькая медсестра. Из-под стола выглядывала ее точеная длинная ножка в прелестной туфельке.

Я остановился в углу у гинекологического кресла и громко произнес:
- Здравствуйте.
- Здравствуйте-здравствуйте, - сказала врачиха, не отрываясь от писанины.
Медсестра же ничего не сказала, а только с интересом взглянула на меня.
- Что у Вас? – спросила врачиха.
- У меня это…
«Черт возьми, что же у меня может быть?! »
- … это… вне графика… не в срок… нерегулярно… - выдавил я из себя.
- Задержки что ли?! – спросила врачиха, не отрываясь от писанины.
Медсестра же ничего не спросила, а только мелко затряслась в приступе беззвучного хохота.
- Вот-вот, задержки, - обрадовался я подсказке.
- Беременность, - брякнула врачиха.
- Да нет, вряд ли, - с сомнением в голосе сказал я, а потом уверенно добавил: - Исключено.
- А что же тогда? – поинтересовалась врачиха, по-прежнему не отрываясь от писанины.
Медсестра же ничем не поинтересовалась, а стала медленно съезжать под стол от смеха. Из глаз ее катились крупные слезы, смывая тушь с ресниц.
- Может быть простуда, переутомление, - предположил я.
- Бюллетень не дам, - отрезала врачиха.
- А мне и не надо, мне бы справочку в институт.
- В институт?! В институт можно, - согласилась врачиха. – Верочка, выпиши освобождение на недельку, - сказала она медсестре.
Та, выбравшись из-под стола и немного придя в себя, выписала справку и подала ее врачихе на подпись.
- В регистратуре поставите печать, - сказала врачиха, протягивая мне заветную бумажку, и впервые взглянула на своего пациента.

Я выхватил у нее из рук справку, буркнул «спасибо» и выскочил в коридор, спиной чувствуя ничего не понимающий взгляд.

Спускаясь по лестнице, я силился прочитать диагноз, но кроме «справка дана» и «освободить на семь дней» ничего не смог разобрать.
- Ну вот и я, барышня. Печать шлепните, пожалуйста, - сказал я знакомой регистраторше.
Регистраторша приложила печать, и возвращая справку, мельком взглянула в нее. Видимо, ее натренированный во врачебных почерках глаз сумел разобраться в диагнозе, потому что она почти наполовину высунулась из своего маленького окошка, провожая меня ошалевшим взглядом.

Родина моя. Славная, загадочная, необъятная... Такая далекая, такая прекрасная. В 1998 году я бежал от тебя, улепетывал, бросая вещи, расставаясь с друзьями – рвал по живому, до крови, до боли. Но вот теперь понимаю, как я люблю тебя, как тоскую по тебе, как мечтаю приехать. Как пел Галич – когда я вернусь, я ворвусь, обнимусь… Сил моих нет жить вдали от тебя, от людей, говорящих на родном языке, от близких моему сердцу московских улиц и переулков, где был молод, влюблен и по-детски счастлив...

- Все, - вскричал я однажды утром, - едем назад.

Но моя рассудительная жена остудила мой пыл:
- Подожди, нельзя же так с бухты-барахты. У нас тут квартира, работа, а там пока ничего. Возьми отпуск на недельку, съезди, осмотрись...

И я, как всегда, с ней согласился. Но давно уж просрочен мой паспорт, а без него ни одна авиакомпания, даже Аэрофлот, не возьмет меня на свой борт. И иду я в российское консульство просить новый паспорт. Сердце сладко замирает в предвкушении такой долгожданной, такой выстраданной встречи с моей страной.

Консульство – две комнаты в современном высотном здании в центре иноземного города. На одной из дверей надпись «Приемная». Ах, какое хорошее слово. Не ресепшн, а именно приемная. Захожу. Большая комната, два кресла, российский флаг и огромная стеклянная стена, за которой сидит невысокий худощавый мужчина в неновом костюме. И взгляд у него такой серьезный, сосредоточенный. Словом, наш человек. Эх, если бы не стекло – обнял бы и расцеловал. Я иду к нему и невольно улыбаюсь. И вдруг как выстрел в запретной зоне, грозный не то окрик, не то приказ, усиленный мегафоном:
- Имя?
Я немного пугаюсь:
- Это Вы мне?
- Вам-Вам. Имя Ваше как?
- Аркадий Иванович Чичикофф, - называю свое редкое имя.
Мужчина по ту сторону стены записывает его в толстый журнал и продолжает:
- Вы по какому вопросу?
- П-паспортному, - слегка заикаясь, отвечаю я.
- Вам во вторую комнату, третье окно. Возьмите талончик, - и он указывает на рулон талончиков, висящий на стене.
- Надо же, - думаю. – Вот и в Росси вместо стояния в «живой» очереди начали пользоваться талончиками. Это ведь так удобно – взял талончик с номером, а потом сиди и жди, когда твой номер загорится на светящемся табло. И тогда уж иди к чиновнику на прием. И не надо стоять и толкаться, можно просто сидеть и ждать.
Беру талончик, на нем номер «247».
- Будете за номером «239», - говорит мне мужчина.
- Позвольте, а как же номера между нами? – любопытствую я.
- Они в другое окно, - сухо объясняют мне из-за стекла.
- Вообще то ведь это не важно, все равно идти, когда табло высветит номер, - думаю я и перехожу во вторую комнату.

В этой комнате три окошка, в которых ведется прием посетителей, перед ними на полу начерчена желтая полоса, а перед полосой топчутся человек пятнадцать, образуя не то очередь, не то толпу. На стенах развешаны информационные плакаты и портреты улыбающегося президента России, которого один мой знакомый всегда любовно называет Штирлицем.

Я озираюсь в поисках табло, но его нигде не видно.
- Простите, а где же табло? – спрашиваю у очереди.
- Где-где... Не нарывайтесь на рифму, - говорит мне немолодой мужчина в очках. – Вы в какое окно?
- В третье, кажется...
- Кто последний в третье окно? – спрашивает он у очереди.
- Я-я, - отзывается благообразная бабуся. – За мной будете.

Ну что ж, не все еще западные идеи, призванные облегчить жизнь граждан, внедрены в России. Ну да ничего, талончики уже ввели, может скоро и табло установят. И я встал в очередь за бабусей – стульев в комнате все равно было только четыре, и все заняты.

Тут дверь отворилась, и в комнату вбежала женщина с замученным видом – куртка распахнута, малиновый берет съехал на глаза, в руках какие-то документы. С криком «Мне только спросить» она кинулась через желтую линию к одному из окон, у которого уже стояли посетители. Очередь удивленно зашепталась, но возражать никто не рискнул. Где-то под потолком заворочалась охранная видео-камера и уставилась на женщину. Еще через полминуты на пороге комнаты возник тот самый мужик в неновом костюме, прежде сидевший за стеклом в первой комнате. Он, не мигая, посмотрел на женщину в берете и громко произнес:
- Ну эта... в берЭте... Алле! Зашла обратно за черту.
В комнате воцарилась тишина. Женщина обернулась и сказала:
- Мне же только...
- Я сказал, зашла за черту и встала в очередь, - произнес мужик.
Женщина послушно отошла и встала в очередь за мной. Мужик ушел к себе. Впечатление от происшедшего было смешанное, особенно были поражены иностранцы, ожидавшие виз на въезд и уловившие из всего диалога только интонацию и слово «Алле»...

Через два часа подошла моя очередь, и я рассказал работнику консульства, что у меня через неделю отпуск, и мне бы хотелось съездить на Родину, для чего нужен паспорт. Работник консульства покачал головой:
- Вы ведь на учете в консульстве не стоите?
- Не-ет.
- То есть прописаны в Москве.
- То есть как прописан? – удивился я. - Прописка была отменена Конституционным судом.
- Ну зарегистрированы, - поморщился консульский работник. – А по правилам паспорт Вам могут сделать только по месту регистрации. То есть у Вас два выбора. Первый – получить справку на въезд. Потом будете себе в Москве делать новый паспорт.
- Так ведь у меня неделя отпуска, а паспорт за неделю никто не сде...
- Второй вариант, - перебил меня консульский работник, - Это делать паспорт через нас, мы пошлем запрос в Москву, они ответят, и тогда мы выдадим Вам паспорт. Это займет приблизительно полгода, и будет стоить 640 долларов.
- Полго-ода?! – ужаснулся я. – 640 до-олларов?!
- И учтите, - продолжал консульский работник, - Этот паспорт будет действителен для всех стран мира, кроме России.
- К-как это?
- А просто. Вы можете въехать по этому паспорту, а вот выехать из России уже не сможете. Вам нужно будет идти в МИД и ставить штамп во внутренний паспорт о том, что Вами получен заграничный, и в заграничный – о том, что штамп во внутренний поставлен. Только тогда Вас выпустят. И поскольку внутренний у Вас старого образца, Вам вначале нужно будет делать новый внутренний. Вот.
- Но мне же за неделю не успеть, - пролепетал я.
- Факт, - подтвердил консульский. – Так что попробуйте через турфирму в Москве. Может у них быстрее будет. Ну а надумаете через нас – заходите.

И я повесив голову, пошел вон из консульства. А лысый Штирлиц хитро улыбался мне с фотографии на стене.

«И Р-родина щ-щедро поила меня березовым соком, березовым соком».